Арт-ликбез: как шимпанзе Петер стал звездой авангарда под именем Пьера Брассо
В феврале 1964 года в гётеборгской галерее Christinae прошла выставка молодых авангардистов из Англии, Дании, Австрии, Италии и Швеции. Зрители с бокалами в руках внимательно рассматривали картины, пока не дошли до четырёх полотен неизвестного ранее французского художника Пьера Брассо. Именно эти работы, а не произведения признанных мастеров, привлекли наибольшее внимание в тот вечер. Однако вскоре выяснилось, что Пьера Брассо никогда не существовало.
Пьер Брассо — он же шимпанзе Петер
Мистификацию придумал Оке «Даке» Аксельссон, журналист гётеборгской газеты Göteborgs-Tidningen. В начале шестидесятых годов абстракция была на пике популярности, и критики активно обсуждали ее. Аксельссону стало интересно, смогут ли эксперты отличить настоящее авангардное искусство от мазни. Ответ он решил искать в зоопарке.
Аксельссон поехал в зоопарк города Бурос и попросил молодого смотрителя дать краски и кисти четырехлетнему западноафриканскому шимпанзе по имени Петер. Все пошло не так с самого начала: Петер воспринимал краски как еду, а не как инструмент для творчества. Больше всего ему нравился кобальтовый синий цвет, который он считал особенно вкусным. Именно поэтому в «творениях» Брассо кобальтовый синий занимает ключевое место.
Постепенно шимпанзе все же начал мазать краску по полотну. Рядом с ним всегда лежала связка бананов, и Аксельссон заметил закономерность: чем быстрее исчезали бананы, тем энергичнее шла работа. В минуты особого вдохновения Петер съедал до девяти бананов за десять минут. Из всей серии картин журналист выбрал четыре, которые, по его мнению, были лучшими, придумал автору звучное французское имя (Петер явно не подходил на роль гения авангарда) и договорился о выставке.
Мнение критиков
Отзывы оказались почти единогласными. Рольф Андерберг, обозреватель солидной утренней Göteborgs-Posten, назвал большинство работ на выставке «тяжеловесными»:
«Пьер Брассо пишет мощными мазками, но с ясной решимостью. Его кисть извивается на холсте с яростной утончённостью. Пьер — художник, выступающий с деликатностью балетного танцора».
Фраза про балетного танцора вошла в историю искусствоведения, правда, не в том контексте, в каком её задумал автор.
И только один критик выступил против. Его приговор был коротким: «Такое мог сделать только примат». Он не разгадал загадку, а просто искренне возмутился. Но именно эта реплика оказалась единственным точным профессиональным суждением всего вечера, и именно она пережила все восторженные рецензии. Ирония истории в том, что имени этого человека источники не сохранили: самый прозорливый участник скандала остался анонимом, а цитируют его до сих пор.
Когда Аксельссон раскрыл карты, он не признал вину и заявил, что работа Брассо «все равно остается лучшей картиной на выставке». Его можно назвать упрямым, а можно – честным: если качество картины зависит от самого полотна, а не от того, кто ее нарисовал, то личность художника не имеет значения. Вопрос, который Андерберг задал своим коллегам, оказался сложнее, чем вся эта таинственность вокруг художника.
Рынок высказался ещё более убедительно: частный коллекционер Бертиль Эклёт приобрёл одну из картин за 90 долларов, что по нынешним меркам составляет около тысячи. На этом карьера Пьера Брассо завершилась: вторая выставка так и не состоялась. В 1969 году Петера передали в Честерский зоопарк в Англии, где он прожил остаток жизни, не зная о шумихе, вызванной его синими мазками.
Похожая история повторилась в декабре 2005 года: директора Государственного художественного музея в Морицбурге Катю Шнайдер попросили атрибутировать картину, и она предположила, что перед ней работа Эрнста Вильгельма Ная, лауреата премии Гуггенхайма. Автором оказалась тридцатиоднолетняя шимпанзе Банги из зоопарка Галле. «Мне и правда показалось, что сделано немного торопливо», – заметила эксперт, когда ей сообщили правду.
_____________________________
Из этой истории можно было бы сделать простой вывод: абстракция – это обман, а критики – шарлатаны. Однако более честный вывод заключается в том, что эксперимент Аксельссона продемонстрировал не бессмысленность искусства, а силу контекста: подпись, рама, каталог и национальность автора действуют как линза, через которую мы начинаем воспринимать произведение. Уберите эту линзу, и перед вами останется холст с синими мазками, который каждый должен оценивать самостоятельно.